Проблемы развития транспортных систем городов и зон их влияния
 

Каталог ресурсов УралWeb Рейтинг@Mail.ru
 

МИХАЛ СЕМЕНЫЧ, ФИШ

Ю.С. Кирзнер


В сентябре 1955-го я стал гээсхашником, то бишь студен-том факультета городского строительства и хозяйства ЛИСИ. Притихшие и настороженные, лишь несколько дней мы внимали речам профессоров и доцентов с кандидатами, и - нам нашли другое применение – бросили на картошку, где наше вяло проте-кавшее доселе знакомство в одночасье свершилось. Оказалось, что не я один метался между факультетами и не решился посту-пать на архитектурный, боясь провалить рисунок и предпочтя синицу в руке. Правда, некоторым все-таки достался журавль в небе, и после первого курса они покинули свою alma mater. Один побрел стезей театрального художника через провинциальные театры, утвердился затем и в питерском, стал заведовать кафед-рой театральной живописи, а недавно растворился в неясном германском закулисье. Другой – нескладный скуластый паренек с вычурным русским говорком и скромными успехами в англий-ском – решился проползти в академию художеств хоть на брюхе и поступил на вечерний искусствоведческий. Вскоре что-то в нем взорвалось, и его организм стал пылесосом с хитро устроенным фильтром, пропускавшим внутрь только заграничные языки. За-сосало их что-то около тридцати, да не только со словарями, грамматикой и фразеологией, но и с глубинами каллиграфии, столь важной для иероглифических наречий. Где ж ему стало жить, как не в чертогах Эрмитажа и кому еще встречать там лю-бой степени диковинности принцев, королей и президентов?

Неуверенность в рисунке сыграла свои шутки и с судьба-ми других наших новобранцев пятьдесят пятого, прошедших без побега полный курс, но ставших кто всенародно известной певи-цей (чьи песни, как и ее Карелия, еще долго будут сниться), кто строителем, находившим настоящее упоение только в отечест-венной словесности (иные так даже оказавшись среди племени ему чужого). Были среди нас и натуры не раздвоенные, проша-гавшие быстро и легко в министры, в начальники циклопических приволжских строек. Но почему-то словесников было не один, не два и не три. Были и с предками из русской классической литера-туры.
И вот это шумное, взбалмошное, разбрасывающееся пле-мя познавало и отражало всё, что его окружало. И так как этот народец не разжился еще на ровное крупное зеркало, а обладал лишь осколками с поцарапанной амальгамой, то и отражение он давал сколь уверенное, столь же и искаженное. Засветился в этом зеркальце и Михаил Семеныч:

Огромный лоб расчерчен в две строки:
И надпись первая: «Трепач и лженаучен»
Вторая: «Сыт и властвовать приучен».
Поверх всего туманные очки.

Таким нарисовался Михаил Семеныч воображению пра-внука того, кто сказал бессмертную и в миг принятую всеми фра-зу о Пушкине. Стыдно, и давно уже стыдно за эти строки. За то, что разделил их, хотя и не писал. Но из песни слова не выкинешь. Было.
Не сразу мы стали его слушателями, тем более учениками. Но знали его с первого курса. Огромный лоб – это просто оче-видно, есть место и строкам и очкам, которые он то и дело посы-лал отдыхать от зениц куда повыше. Член факультетского парт-бюро (ясное дело: сыт и властвовать приучен). Трепач и лженау-чен – говорит ровно и красиво, а формул по сравнению с неос-тывшими еще в головках математикой и физикой маловато. В ладошке непременно сжимаемы таинственные карточки разме-ром с осьмушку листа. В них он, вроде, и не смотрит, а только изложив очередной параграф, перекладывает верхнюю на дно колоды. Не юн тот, кто не максималист: ну вот и не пощадили, сопляки.

Надобно еще сказать, что Михал Семеныч держал с нашим братом студентом в ту пору заметно бoльшую дистанцию, чем многие другие преподаватели. Были среди них и подлинные ли-цедеи. Старые гражданские инженеры. Говорившие нам через слово «батенька!», «не изволите ли?», надевавшие на себя по си-туации маски чудаков и подстраивавшие под маску голос и инто-нации. Помнившие Шаляпина, выезжавшего верхом на настоя-щей лошади на сцену Народного дома.

Михал же Семеныч был серьезен. Статен. На пострижен-ную щеточку усов опирался один нос. Впалые, чуть пунцовею-щие щеки отступали от вас куда-то вдаль. Изредка они слегка свекловели и только этим выдавали нарушение душевного равновесия.

Шуток его, таких естественных позже, мы тогда не знали. Не видели мы и его улыбки. Он был насторожен, принужденно ровен, да пожалуй что и напуган. Так казалось. Чем?

Учась, мы не знали еще его книг. Знаменитый учебник в розовом переплете, в соавторстве со Страментовым и Сосянцем, был подписан к печати всего за 2 месяца до получения нами ди-пломов. Но его слог и его власть над словом были уже ведомы нам. Случилось мне быть редактором факультетской газеты, именовавшейся понятием, примирявшим с грезами об архитекту-ре - «Градостроитель». Михал Семеныч был ответственным за газету от партбюро. Помню его густую правку напечатанных уже заметок, особенно композиционную перекройку, и строго и не-сколько досадливо им высказанное убийственное для меня заме-чание о примитивности верстки «сапогом». Тогда я заподозрил его журналистское военное прошлое и не ошибся. Впервые я что-то сам открыл в Фише.

Да, так все звали Михаила Семеновича Фишельсона. Ниче-го не могло быть естественнее, если уж сокращать имена и фами-лии. А как же студентам их не сокращать, превращая в прозвище, говорящее намного больше?

В его преподавании была особенность, ставшая видимой и понятной только впоследствии, но приносившая неотсроченный результат. Не стремясь к эффектам, нисколько не заигрывая с ау-диторией, оставаясь неулыбчивым и внешне бесстрастным, мас-кируя этим прилагаемую энергию, он вел наступление широким фронтом. Да, теоретический уровень преподносимой им науки уступал и математике, и физике. Но от наставников в фундамен-тальных науках мы ни слова не услышали о том, что же эти науки не знают, но хотят узнать. Они вручали нам некую закатанную консервную банку с содержимым, изготовленным по стандартной рецептуре, и которую надлежало вскрыть в случаях, предусмот-ренных инструкцией. Михал же Семеныч в любой теме подводил нас к обрыву, за которым таилась неизвестность. Не забывал по-метить зыбкие, чреватые провалами места на пройденном пути. Впервые мы ощутили знания не как чеканные тяжеленные золо-тые слитки, отлитые бородатыми мудрецами из минувших вре-мен, а как живое варево, горячее и пахучее, возбуждающее аппе-тит. За лекциями следовали практические занятия, проводимые им же самим. И только оглядываясь назад, можно оценить одухо-творенную тщательность его подготовки к ним. Курсовые работы были нелегкими, многослойными. Но если и они не гасили аппе-тит, возбужденный лекциями, то жаждущему невзначай указыва-лось на дверь, распахнутую в студенческое научное общество. И в этом студенческом научном муравейнике закипала работа. Ми-хал Семеныч вел нас на крупнейшие заводы. Там мы проводили обследования расселения занятых. Работы хватало всем студен-там и работникам завода, мы приобретали навыки организации проведения обследований, убеждения заводских служащих в по-лезности совершаемого, обработки и анализа результатов, разра-ботки практических предложений по улучшению транспортного бытия заводчан, добычи научно значимого результата в виде за-кономерностей расселения. Муравейники громоздились и в дру-гих точках тогдашнего Питера. Михаил Семеныч вел нас в глав-ный штаб ленинградских автобусников на улицу Зодчего Росси, где в угловом зальчике на втором этаже с окнами на зады царст-венного Александринского театра он представлял нас автобусно-му вождю с грозным, но манящим именем – Николай Васильевич Грозмани. Из его рук студенческие научные муравьи получали по муравьиному бревнышку – таблицы и графики последнего обсле-дования пассажиропотоков на одном из маршрутов – и растаски-вали бревнышки и раскалывали их до щепок своими любопыт-ными носиками. К счастью, на нас тогда не давил груз сведений о том, какой вождь был хозяином этого зальчика четырьмя десяти-летиями раньше. Здесь размещался Наркомат по делам нацио-нальностей с очень перспективным, как оказалось, руководите-лем.
Надо ли говорить, что СНО, ведомое Михал Семенычем, было самым многочисленным. Работа в нем под его многознач-ным лидерством стала для меня решающей, и хотя я еще цеплял-ся за архитектуру и неожиданно и для Михал Семеныча, и для меня самого, взял темой дипломного проекта планировку жилого микрорайона, это уже был последний зигзаг в сторону соблазни-тельницы-архитектуры. Однако вина за измену и незаслуженную обиду учителю ощутима по сей день.

Как только студенческая страница была перевернута, пред нами предстал новый Михал Семеныч. Все-таки держал он наше-го брата на дистанции. И если судить по педагогическим резуль-татам, правильно делал. Теперь же я впервые увидел его улыбку, впервые услышал его мягкие джентльменские шутки.

Получив прекрасное, как я было думал, распределение в Академию строительства и архитектуры, я застрял там в секторе домостроительных комбинатов. Пытался перейти в сектор плани-ровки Ленинграда, где меня готовы были взять. Но начальник не отпускал. Я обиделся и в драку … Меня вышвырнули с жуткой статьей. Уверен был, что теперь никуда не возьмут. Пошел жало-ваться в Смольный. Чтобы было на кого сослаться, что меня ни-куда не берут, не доходя до Смольного, зашел в первое попав-шееся строительное управление и нарочно во всей черноте рас-крыл в кадрах все карты. Едва я назвал того, кто меня уволил, а это был только что отставленный из кресла заместителя мэра, мне тут же сказали: «А-а, ну, понятно, знаем мы его. Мы вас бе-рем!». Несколько месяцев всасывания опыта строительной пло-щадки. Озарение о неизбежности применения площадной лекси-ки для эффективного управления субъектами самой мирной от-расли народного хозяйства. Наконец, не выдерживаю: иду нани-маться в Гипрогор. Дрожат колени. Если не возьмут сейчас, когда еще можно будет попытаться. Напряжение и страх провалиться больше, чем у Штирлица. Мне заговорщицки улыбаются и … берут.

И: в беличье гипрогоровское колесо. Командировки. Горо-да Дальнего Востока, Сибири, Кавказа, Поволжья, Предуралья, Нечерноземья, Карелии. Генпланы, пригородные зоны, проекты детальной планировки. В ход идет весь инструментарий, пода-ренный Михал Семенычем. Его фирменный инструментарий на вырост. Начинают расправляться крылышки. Появляется соблазн пообщаться с учителем, но уже как коллега с коллегой. И случай представляется.

Напротив Владивостока через Уссурийский залив лежал Большой Камень. Предстояло возвести у стен судостроительного спрута на берегу моря немаленький город. Пленительная топо-графическая ситуация. Три равновеликие сопки на равных рас-стояниях между собой придвинуты к морю. Резать такую красоту прямолинейной сеткой улиц? Ни за что! На этот раз я - в паре с архитектором - моим ровесником, изучавшим архитектуру в Пра-ге. Недолго прикидывали и нашли решение: параллельно морю посредине городского тела пускаем главную ось, упирающуюся в завод. Эта магистраль идет в выемках через хребты сопок и на насыпях через долины между ними. Баланс земляных работ, при-ятные уклоны. И змея-синусоида седлает главную магистраль как ось абсцисс, непрерывная лента вспомогательной магистрали вдоль хребтов и долин с развязками в разных уровнях с главной городской дорогой. И все бы хорошо, но … Был в Гипрогоре в ту пору главным архитектором преславнейший Игорь Сергеевич, человек, знающий, мягкий, интеллигентный. Рассматривая эски-зы, французские слова говорил: pendant! или comme il faut! Но, будто, жил в нем помимо его самого еще один человек. И вот этот другой был непроходимым упрямцем. Питался он мнениями Игоря Сергеевича. Скажет тот про какой-то эскиз: «Нет! Не то!». Упрямец тут же это мнение проглатывал, и никакой возможности Игорю Сергеевичу взять свои слова назад уже не было. Так и с нашим эскизом. Обычно с непроходимым упрямцем боролись незатейливой хитростью. Свой вариант прятали. Показывали ему другой, порой с какой-нибудь бросающейся в глаза глупостью. Главный доволен: «Да разве так делают! Comme n'est pas habile!». На следующий день ему показывали припрятанный вариант, да еще благодарили за советы: «Вот, как вы говорили!». Главный доволен. Но мы - юность, голь-простота. Всем нравится и ему понравится. Не тут-то было. Может, и понравилось, но успел Игорь Сергеич уронить, как всегда с первого взгляда: «Нет! Так не пойдет!». А эскиз таков, что подсунув его снова, не скажешь, что это другое решение. Больно проста и запоминаема схема. И по этой же причине, если что-то менять, то ломается вся идея. И тут я предложил запросить заключение эксперта. «Михаил Семе-нович Фишельсон Вас устроит?» - «О, да! Certainement!» Крючок был проглочен. И я позвонил Михал Семенычу. Но кто я ему? Вчерашний студент. А главного архитектора Гипрогора знает весь город.

Этому эпизоду уже сорок лет. Но он неизгладим. Он важ-нейший узелок в моем постижении Михал Семеныча. Эрудиция, профессионализм, достоинство и справедливость явлены были с обескураживающей естественностью и простотой. Капризность и упрямство спорящей стороны молча стыдливо истаяли. Джент-льменский тон эксперта не позволил родиться ни торжеству од-них, ни досаде других.

Тогда же мне вспомнился болезненный случай времен уче-бы в ЛИСИ. В упоминавшейся уже стенной факультетской газете «Градостроитель» братцы-студенты созорничали: поселили в ней загадочного человечка по имени Вырбордек. В имени был про-стодушно закодирован лозунг «Выр-ви Бор-оду Дек-ану». Конеч-но, нашлись серьезные дяди из партбюро института, приступив-шие к допросам с угрозами. Михал Семеныч знал, но никого не сдал, хотя это был год не только разоблачительного хрущевского доклада, но и год Будапештского восстания и презренной запад-ной агрессии в Египте. И на нашем курсе сдавали. Сдали моего еще школьного товарища за безобидную шаловливую надпись на бюллетене для тайного голосования на выборах в курсовое ком-сомольское бюро. Пытаясь защитить жертву, мы с другом (тем самым – «Огромный лоб расчерчен в две строки») добились ау-диенции у первого секретаря Обкома комсомола, от которого ус-лышали неожиданное: «Ребята, поймите. Я не против, чтобы его оставили в институте, но оставить его в комсомоле … это, увы, … ну, поймите!». На бюро обкома к нам присоединилась наша незабвенная воспевательница Карелии, дождя на асфальте и дож-дя на Неве, кондуктора трамвая, которой город знаком. Как льви-ца она бросалась на членов бюро. Все было тщетно. Помалки-вавший первый секретарь был прав. Правильные советские юно-ши и девушки (особенно мне запомнились два летчика-стервятника в форме, с блеском значков отличников любой под-готовки), легко, с чувством безграничной веры в свою правоту, с большим аппетитом распяли несчастного Альку, закрыв ему все дороги к учебе в Питере.

Но Фиш не сдавал…

Негромкий и невозмутимый Михал Семеныч с 60-х годов на бескрайней русской равнине всхлипываний и причитаний, пе-тушиных вскриков и сетований о городском транспорте олице-творил своими ежегодными научными конференциями в ЛИСИ один из немногих горных районов с альпийскими пастбищами и белоснежными вершинами. Любая транспортно-градостроительная тварь могла прокормиться на этих пастбищах, понежиться на горном солнце, а то и забронзоветь. Михал Семе-ныч неизменно восседал за председательским столом, напоминая сидящего микель-анджеловского Моисея внешней отрешенно-стью и всеведением. А ведь и вправду было в череде этих конфе-ренций что-то от золотого века. Заявки на доклады принимались без ограничений. Докладчики слетались отовсюду – и из Прибал-тики, из Москвы, из Владивостока. Свою пестроту и живопис-ность вносили иноземные аспиранты. Не беда, если доклад не вызывал бурного обсуждения - ни один докладчик не мог почув-ствовать себя обойденным вниманием. Не было вопросов у пуб-лики - их задавал Михал Семеныч. Не было желающих высту-пить - выступал Михал Семеныч. И в любом случае по существу, даже если это был доклад вьетнамской аспирантки о ханойских велосипедистах и ничего в докладе разглядеть кроме спиц в коле-се было, казалось, невозможно. Михал Семеныч находил, что сказать. Не было в работе зримо достигнутого – он тактично го-ворил о том, чего можно достичь, если обратить внимание на то-то и то-то. Заседания начинались к вечеру, длились несколько дней. Не каждый участник дотягивал до банкета, но Михал Се-меныч был на финише не менее свеж, чем на старте. Сказывались его регулярные 800 метров в бассейне.

Фиш был создан для бега на марафонскую дистанцию …

В застолье он продолжал подзаряжать ведомый им народ знаниями, в этих случаях наука была представлена своими юмо-ристическими ветвями, побегами, стебельками и гроздьями пло-дов. И здесь он оставался джентльменом, тяготел к английскому юмору, не порывая с русской иронией в адрес англичан. Как все заложенное Михал Семенычем, это не было лишним. И не только в плане созревания и развития личности вообще, но и буквально. На научной конференции в Тбилиси однажды, одновременно с продолжавшимся в большом театральном зале первым утренним пленарным заседанием, в помещении рядом со сценой был на-крыт стол человек на тридцать. Батареи коньяка и водки. А за столом министр автомобильного транспорта Грузии, он же ста-рейший министр Европы. Меня пригласил в это помещение наш шеф из головного московского института, ничего не сказав мне о специфике заседания. Уши мои еще ничего не успели услышать, но глаза уже сообщили, что обсуждались нетривиальные пробле-мы. Мне немедленно налили, познакомили с министром и потре-бовали провозгласить тост, основанный на каком-нибудь транс-портном анекдоте. Такова была одна из слабостей, а скорее - одна из сильных сторон старейшего министра Грузии, а заодно и Ев-ропы. Какое-то время я пребывал в замешательстве, но недолго. Я почувствовал твердую почву под ногами, вспомнив о Михал Семеныче. По ассоциации быстро вспомнил пару анекдотов, а так как это были анекдоты, прошедшие его апробацию, то не было нужды тратить время на их мысленную цензуру, поскольку про-исхождение от Михал Семеныча гарантировало свежесть, остро-ту и приличия. И я немедленно рассказал спаренный анекдот об особенностях поездки в английском и советском автобусах. Ус-пех был шумный, но поскольку меня начали хвалить, моим дол-гом было сообщить, что я ученик профессора Фишельсона и про-должаю брать у него уроки.

Сам профессор за столом бывал неистощим на каламбуры, стихотворные экспромты. Вот он протягивая руку за салатом, шепчет

Перстами, легкими как сон,
Берет капустку Фишельсон.

Не только за столом с рядом сидящим, с кем уже сколько-то выпито, но и в любой другой обстановке Михал Семеныч пря-мо отвечал на вопросы. Ответы могли быть с юмором, иронией и тем не менее по существу. Не могу себе представить его юлящим, увиливающим, темнящим. И в то же время он был загадочен. Как он, никогда не отказывающий, никогда не спешащий, всё успе-вал? И несмотря на значительное сближение по сравнению со студенческими годами для меня оставалась неясной его тогдаш-няя грусть, неулыбчивость и какая-то тень настороженности.

Не могу понять, почему меня смущали карточки в его ла-дошке на лекциях, если в 70-80-е годы, когда он был уже заметно старше, его память вмещала намного больше, чем вузовский объ-ем знаний – он был в курсе практически всех научных работ по городскому транспорту текущего года. В этом можно убедиться и сейчас, перелистав его книги и статьи с корректными ссылками на актуальные работы исследователей разных возрастов и званий, мест жительства и мест работы. Мне льстило, что как бы я ни ме-нял направление исследований, мои работы оставались в поле его зрения. Он неизменно ссылался на них. Достижения транспорт-ников отзывались в заданиях его аспирантам. Но существенно, что и сам Михал Семеныч развивал и обобщал многие идеи, вы-сказываемые коллегами. Ну а карточки? Видимо, это сродни игре с нотами на пюпитре такого мастера, как Святослав Рихтер, чья память вмещала практически всю мировую музыкальную литера-туру. Ну а ноты? Они были нужны для того, чтобы освободить все свои ресурсы для художественного воплощения произведе-ния.
Эрудиция, работоспособность (разгрызет самый твердый орешек, а усилий не видно), чуждость принципу «ты - мне, я - тебе», высокое джентльменство – все это делало Михал Семены-ча идеальным оппонентом для любого соискателя. Если к этому добавить, что оппонент еще и накормит соискателя новейшими анекдотами, обеспечит нужный тон и тонус на банкете, то стоит ли удивляться, что он на протяжении многих лет был всесоюз-ным диссертационным старостой. Не отказывал никому. И случа-лось порой попадал в двусмысленные ситуации, и это при его тяге к профессиональной и нравственной ясности. Помню, как он мучился, когда его попросили дать отзыв на немощную доктор-скую диссертацию, слепленную протеже могущественного члена политбюро, хозяина очень теплой республики. Готовясь к труд-ному для себя решению, отмеряя может быть уже седьмой раз, попросил меня высказать мнение.

Сделать доброе человеку – это для Фиша и просто, и обыч-но, и легко. Отказать – мильон терзаний…

Ровные, пусть застойные, годы не подтачивали неутомимо-сти Михал Семеныча. Студенты, лекции, аспиранты, соискатели, конференции, брошюры, книги – все было посильным. По-прежнему не ощущалось натуги. Первым не выдержало время, оно стало сдавать. Ненужными становились специальности, ка-федры, ученые степени, печатные труды. И хотя Михал Семеныч по-моцартовски легко расставался то с тем, то с другим, нарас-тающая апатия времени все ближе надвигалась на него своей за-сасывающей воронкой.

Играя партию со временем, он как молодой Таль, безмя-тежно жертвовал фигуры – расстался с машиной, перестал ездить на дачу. Но приглашал теперь к себе на Петропавловскую улицу угол Карповки. В тихую и светлую семейную коммуналку. В свои три комнаты, возрожденчески стройно спланированные. Из коридора гость входил в центральную гостиную. С ее середины видны были через раскрытые боковые двери окна левой и правой боковых комнат. Одно широкое тройное окно, раздвигавшее гра-ницы гостиной. Посередине стол, за которым, радостно вспоми-нать, мне довелось сиживать с Михал Семенычем за стаканчи-ком. Говорили про жизнь и на злобу дня, но и тени злости не бы-ло в адрес общих знакомых, хотя поминутно летели брызги ха-рактерной фишевской иронии. Михал Семеныч был уже заядлым кроссвордистом, ему доставало теперь времени со вкусом смот-реть по телеку футбол. Казалось, его единственной заботой оста-валось – чтобы еще раздать? что могло бы пригодиться людям? Пришла пора спросить, отчего так грустен был он в мои студен-ческие годы? Вправду ли был чем-то напуган? И верно ли я дога-дывался, чем? Но не сегодня. В другой раз …

Последние стихи ему я написал к последнему его дню рождения – 28 ноября 1994 года. Приведу их фрагменты несмот-ря на мне самому не нравящуюся пустоватую звонкость. Хочется как-то уравновесить глупую юношескую несправедливость «Ог-ромного лба, расчерченного в две строки».

Среди развязок, виадуков
И картограмм невольно зришь:
Не только знанья - бодрость духа
Нам прививал железный Фиш.
… … …
Он острослов, он жизнелюбец,
Он эрудит, он знак ЛИСИ,
Наземный держит он трезубец
И знает, как его нести.

Берясь за перо, Михал Семеныч точнее, лиричнее и иро-ничнее выражал и мысль, и настроение. Приближался порог столетий. Фиш намеревался перешагнуть его, оставаясь самим собой:

Ты, Миша, не плохой ведь человек!
Побереги сосуды, сердце, нервы.
И покидая сей двадцатый век,
Вступай спокойно в двадцать первый.

А на заре специальности нашей он написал «Гимн ГСХ», приспособив его к музыке песни «Все выше, и выше, и выше …». Гимн распевается поныне. Пели его и мы в конце мая 1995-го, собравшись на 35-ю годовщину окончания ЛИСИ. Михал Семе-ныч был с нами. Единственный бывший преподаватель. Сильно похудел. Был в плаще, несмотря на жару. Завидев очередную вы-пускницу, улыбался, жал руку и радостно узнавающе восклицал: «А-а-а!». Затягивал это восклицание – не всегда мог вспомнить имя, но тут же говорил о чем-нибудь из прошлого и связанном именно с этой студенткой.

Впервые не досидел с нами до конца. Я провожал его до-мой. Вышли из метро «Петроградская». Успели на почту, где влюбленно смотревшая на него молодая женщина вручила кипу газет. Прошли вдоль Карповки. Поднялись на лифте. Вошли в расширенную тройным окном залу. Небо петербургской белой ночи не набирало синевы. Пора уходить. Силуэт Фиша, запят-нанный золотистыми зайчиками от мебельного стекла, замер …